Главная / Европейская поэзия / Уильям Блейк / ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Уильям Блейк

Понравилось?
Проголосовало: 2 чел.
КНИГА ПЕРВАЯ



Смерть над Европой нависла; виденья и тучи на Францию
пали -
Славные тучи! Ничтожный король заметался на меченом
смертью
Ложе, окутан могильным туманом; ослабла десница;
и холод,
Прянув из плеч по костям, влился в скипетр, чрезмерно
тяжелый для смертной
Длани - бессильной отныне терзать и кровавить цветущие
горы.

Горы больные! Стенают в ответ королевской тоске
вертограды.
Туча во взоре его. Неккер, встань! Наступило
зловещее утро.
Пять тысяч лет мы проспали. Я встал, но душа пребывает
во дреме;
Вижу в окне, как седыми старухами стали
французские горы.

Жалкий, за Неккера держится, входит Король в зал
Большого Совета.
Горы тенистые громом, леса тихим граяньем стонут
во страхе.
Туча пророческих изобличений нависла над крышей
дворцовой.
Сорок мужей, заточенных печалью в темницу души
королевской,
Как праотцы наши - в сумерках вечных, обстали больного
владыку,
Францию перекричать обреченно пытаясь, воззвавшую
к туче.
Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций.
Страна содрогнулась!
Небо французское недоуменно дрожит вкруг растерянных.
Темень
Первовремен потрясает Париж, сотрясает
Бастилии стены;
Страж и Правитель во мгле наблюдают, страшась, нарастающий
ужас;
Тысяча верных солдат дышит тучей кровавой Порядка
и Власти;
Черной печалью Чумленный зарыскал, как лев, по чудовищным
тюрьмам,
Рык его слышен и в Лувре, не гаснет под ветром судилища
факел;
Мощные мышцы трудя, он петляет, огнем опаляет
Законы,
Харкает черною кровью заветов, кровавой чумою
охвачен,
Силясь порвать все тесней и больней его тело
щемящие цепи,
Полупридушенным волком, к жильцам Семи Башен взывая,
хрипит он.
В Башне по имени Ужас был узник за руки, и ноги,
и шею
С камнем повенчан цепями; Змий в душу заполз и запрятался
в сердце,
Света страшась, как в расщелине скальной, - пророчество
стало Пророку
Вечным проклятьем. А в Башне по имени Тьма был одет
кандалами
(Звенья ковались все мельче, ведь плоть уступала железу -
и жало
Голую кость) королевич Железная Маска - Лев Вечный
в неволе.
В Башне по имени Зверство скелет, отягченный цепями,
простерся,
Дожелта выгрызен Вечным Червем за отказ оправдать
преступленья.
В Башне по имени Церковь невинности мстили, которая
скверне
Не покорилась: ножом пресекла растлевающий натиск
прелата, -
Ныне, как хищные птицы, терзали ей тело
Семь Пыток Геенны.
В Башне по имени Правопорядок в нору с детский гроб втиснут
старец.
Вся заросла, как лианами мелкое море, седой бородою
Камера, где в хлад ночной и в дневную жару слизь
давнишнего страха
Считывал он со стены в письменах паутины - сосед
скорпионов,
Змей и червей, равнодушно вдыхавших мученьем загаженный
воздух:
Он по велению совести с кафедры в граде Париже
померкшим
Душам вещал чудеса. Заточен был силач, палачом
ослепленный,
В Башне по имени Рок - отсекли ему руки и ноги, сковали
Цепью, ниспущенной сверху, середку, - и только провидческой
силой
Он ощущал, что отчаянье - рядом, отчаянье ползает вечно,
Как человек - на локтях и коленях... А был - фаворит
фаворита.
Ну, а в седьмой, самой мерзостной, Башне, которая названа
Божьей,
Плоть о железа содрав, год за годом метался по кругу
безумец,
Тщетно к Свободе взывая - на том он ума и лишился, -
и глухо
Волны Безумья и Хаоса бились о берег души;
был виновен
Он в оскорбленье величества, памятном в Лувре и слышном
в Версале.
Дрогнули стены темниц, и из трещин послышались пробные
кличи.
Смолкли. Послышался смех. Смолк и он. Начал свет полыхать
возле башен.
Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций: горючие искры
С факела солнца в пустыню несут красоты животворное
пламя,
В город мятущийся. Отблески ловят младенцы и плакать
кончают
На материнской, с Землей самой схожей, груди. И повсюду
в Париже
Прежние стоны стихают. Ведь мысль о Собранье несчастным
довлеет,
Чтобы изгнать прочь из дум, с улиц прочь роковые кошмары
Былого.

Но под тяжелой завесой скрыт Лувр: и коварный Король,
и клевреты;
Древние страхи властителей входят сюда, и толпятся,
и плачут.
В час, когда громом тревожит гробы, Королей всей земли
лихорадит.
К туче воззвала страна - алчет воли, - и цепи тройные
ниспали.
К туче воззвала страна - алчет воли, - тьма древняя бродит
по Лувру,
Словно во дни разорений, проигранных битв и позора,
толпятся
Жирные тени, отчаяньем смытые дюны, вокруг государя;
Страх отпечатан железом на лицах, отдавлены мрамором
руки,
В пламени красного гнева и в недоумении тяжком
безмолвны.

Вспыхнул Король, но, как черные тучи, толпой приближенные
встали,
Тьмою окутав светило, но брызнул огонь венценосного
сердца.
Молвил Король: «Это пять тысяч лет потаенного страха
вернулись
Разом, чтоб перетрясти наше Небо и разворошить
погребенья.
Слышу, сквозь тяжкие тучи несчастия, древних монархов
призывы.
Вижу, они поднимаются в саванах, свита встает вслед
за ними.
Стонут: беги от бесчинства живущих! все узники вырвались
наши.
В землю заройся! Запрячься в скелет! Заберись
в запечатанный череп!
Мы поистлели. Нас нет. Мы не значимся в списках живущих.
Спеши к нам
В камни и корни дерев затаиться. Ведь узники
вырвались ныне.
К нам поспеши, к нам во прах - гнев, болезнь, и безумье,
и буря минуют!"

Молвил, и смолк, и чело почернело заботой, насупились
брови, -
А за окном, на холмах, он узрел, загорелось, как факелы,
войско
Против присяги, огонь побежал от солдата к солдату, -
и небом,
Туго натянутым, грудь его стала; он сел; сели
древние пэры.

Старший из них, Дюк Бургундский, поднялся тогда одесную
владыки,
Красен лицом, как вино из его вертограда;
пахнуло войною
Из его красных одежд, он воздел свою страшную
красную руку,
Страшную кровь возвещая, и, как вертоград над снопами
пшеницы,
Воля кровавая Дюка нависла над бледным бессильным
Советом, -
Кучка детей, тучка светлая слезы лила в пламень мантии
красной, -
Речь его, словно пурпурная Осень на поле пшеницы, упала.

«Станет ли, - молвил он, - мраморный Неба чертог
глинобитной землянкой,
Грубой скамьею - Земля? Жатву в шесть тысяч лет
соберут ли мужланы?
В силах ли Неккер, женевский простак, своим жалким серпом
замахнуться
На плодородную Францию и династический пурпур, связуя
Царства земные в снопы, древний Рыцарства лес вырубая
под корень,
Радость сраженья - врагу, власть - судьбе, меч и скипетр
отдавая созвездьям,
Веру и право огню предавая, веками испытанный разум
В глуби земли хороня и людей оставляя нагими
на скалах
Вечности, где Вечный Лев и Орел ненасытно терзают
добычу?
Что же вы сделали, пэры, чтоб слезы и вещие сны
обманули,
Чтобы противу земли не восстал ее вечный посев сорным
цветом?
Что же предприняли в час, когда город мятежный
уже окружили
Звездные духи? Ваш древний воинственный клич пробудил ли
Европу?
Кони заржали ль при возгласах труб? Потянулись к оружию ль
руки?
В небе парижском кружатся орлы, ожидая победного
знака, -
Так назови им добычу, Король, - укажи на Версаль
Лафайету!"

Смолк, пламенея в молчанье. Кровавым туманом подернутый
Неккер
(Крики и брань за окном,) промолчал, но как гром над
гробами молчанье.
Молча лежали луга, молча стояли ветра, и двое
молчащих -
Пахарь и женщина в слабости - труп его слов обмывали
любовью,
Дети глядели в могилу - так Неккер молчал, так лицо прятал
в тучу.

Встал, опираясь на горы, Король и взглянул на великое
войско,
В небе затмившее кровью сверканье заката, и молвил
Бургундцу:
«Истинный Лев есе ти! Ты один утешенье в великой
кручине,
Ибо французская знать уж не верит в меня, письмена
Валтасара
В сердце моем прочитав. Неккер, прочь! Ты - ловец, ставший
ныне добычей.
Не для глумленья над нами созвали мы Штаты.
Не на поруганье
Роздали наши дары. Слышу: точат мечи, слышу: ладят
мушкеты,
Вижу: глаза наливаются кровью решимости в градах
и весях,
Древних чудес над страной опечалены взоры,
рыдают повсюду
Дети и женщины, смерчи сомнений роятся, печаль
огневеет,
В рыцарях - робость. Молчи и прощай! Смерчи стихнут,
как древле стихали!"
С тем он умолк, пламенея, - на Неккера красные тучи
наплыли.
Плача, Старик поспешил удалиться в тоске по родимой
Женеве.
Детский и женский звучал ему вслед плач унылый вдоль улиц
парижских.
Но в Зале Наций мгновенно прознали об этом позорном
изгнанье.

Все ж не умерился гнев благородных, а тучей вскипел
грозовою.
Громче же всех возопил, проклиная Париж,
его Архиепископ.
В серном дыму он предстал, в клокотанье огней и в кровавой
одежде.

«Слышишь, Людовик, угрозы Небес! Так испей, пока есть еще
время,
Мудрости нашей! Я спал в башне златой, но деяния злобные
черни
Тучей нависли над сном - я проснулся - меня разбудило
виденье:
Холоднорукое, дряхлое, снега белее, трясясь
и мерцая,
Тая туманом промозглым и слезы роняя на чахлые щеки,
Призраки мельче у ног его в саванах крошечных роем
мелькали,
Арфу держали в молчанье одни, и махали кадилом
другие;
Третьи лежали мертвы, мириады четвертых
вдали голосили.
Взором окинув сию вереницу позора, рек
старший из духов
Голосом резче и тише кузнечика: «Плач мой внимают
в аббатствах,
Ибо Господь, почитавшийся встарь, стал отныне лампадой
без масла,
Ибо проклятье гремит над страною, которую племя
безбожных
Нынче терзает, как хищники, взоры тупя, и трудясь,
и отвергнув
Святость законов моих, языком забывая звучанье
молитвы,
Сплюнув Осанну из уст. Двери Хаоса треснули, тьмы
неподобных
Вырвались вихрем огня - и священные гробы
позорно разверсты,
Знать омертвела, и Церковь падет вслед за нею, и станет
пустыня:
Черною - митра, и мертвой - корона, а скипетр и царственный
посох
С грудой костей государевых вкупе истлеют в час
уничтоженья;
Звон колокольный, и голос субботы, и пение ангельских
сонмов
Днем - пьяной песней распутниц, а ночью - невинности
воплями станет;
Выронят плуг, и падут в борозду - нечестны, непростимы,
неблаги,
Мытарь развратный заменит во храме жреца;
тот, кто проклят, - святого;
Нищий и Царь лягут рядом, и черви, их гложа, сплетутся
в объятье!"
Так молвил призрак - и гром сотрясал мою келью. Но тучей
покоя
Сон снизошел на меня. А с утра я узрел поруганье державы
И, содрогаясь, пошел к государю с отеческим Неба советом.
Слушай меня, о Король, и вели своим маршалам - в дело!
Господне
Слушай решенье: спеши сокрушить в их последнем прибежище
Штаты,
Дай солдатне овладеть этим градом мятежным, где кровью
дворянства
Ноги решили омыть, растоптав ему грудь и чело;
пусть поглотит
Этих безумцев Бастилия, Миропомазанник, вечною тьмою!"
Молвил и сел - и холодная дрожь охватила вельмож,
и очнулись
Монстры безвестных миров, ожидая, когда их спасут
и окликнут;
Встал дюк Омон, чья душа, как комета, не ведая цели,
ни сроков,
В мире носилась хаосорожденной, неся поруганье и гибель, -
Как из могилы восстав, он предстал в этот миг пред кровавым
Советом:
«Брошены армией, преданы нацией, мечены скорою смертью,
Слушайте, пэры, и слушай, прелат, и внемли, о Король!
Из могилы
Вырвался призрак Наваррца, разбужен аббатом Сийесом
из Штатов.
Там, где проходит, спеша во дворец, все немеют и чувствуют
ужас,
Зная о том, для чего он могилу покинул
до Судного часа.
Бесятся кони, трепещут герои, дворцовая
стража бежала!"

Тут поднялся самый сильный и смелый из отпрысков крови
Бурбонской,
Герцог Бретанский и герцог Бургонский, мечом потрясая
отцовским,
Пламенносущий и громом готовый, как черная туча,
взорваться:
«Генрих! как пламя отвесть от главы государя? Как пламенем
выжечь
Корни восстанья? Вели - и возглавлю я воинство
предубежденья,
Дабы дворянского гнева огонь полыхал над страною
великой,
Дабы никто не посмел положить благородные выи
под лемех".

Дюк Орлеанский воздвигся, как горные кряжи, могуч
и громаден,
Глядя на Архиепископа - тот стал белее свинца, -
попытался
Встать, да не смог, закричал - вышло сипом, слова
превратились в шипенье,
Дрогнул - и дрогнула зала, - и замер, - и заговорил
Орлеанец:
«Мудрые пэры, владыки огня, не задуть, а раздуть его
должно!
Снов и видений не бойтесь - ночные печали проходят
с рассветом!
Буря ль полночная - звездам угроза? Мужланы ли - пламени
знати?
Тело ль больно, когда все его члены здоровы? Унынью ли
время,
Если желания жгучие обуревают? Душе ли томиться, -
Сердце которой и мозг в две реки равномерно струятся
по Раю, -
Лишь оттого, что конечности, грудь, голова и причинное
место
Огненным счастьем объяты? Так может ли стать угнетенным
дворянство,
Если свободен народ? Иль восплачет Господь, если счастливы
люди?
Или презреем мы взор Мирабо и решительный вид
Лафайета,
Плечи Тарже, и осанку Байи, и Клермона отчаянный голос,
Не поступившись величьем? Что, кроме как пламя,
отрадно петарде?
Нет, о Бездушный! Сперва лабиринтом пройди бесконечным
чужого
Мозга, потом уж пророчествуй. В гордое пламя,
холодный затворник,
Сердца чужого войди, - не сгори, - а потом уж толкуй
о законах.
Если не сможешь - отринь свой завет и начни привыкать
постепенно
Думать о них, как о равных, - о братьях твоих, а не членах
телесных,
Власти сознанья покорных. И прежде всего научись
их не ранить".

С места поднялся Король; меч в златые ножны возвратил
Орлеанец.
Знать колыхалась, как туча над кряжем, когда порассеется
буря.
«Выслушать нужно посланца толпы. Свежесть мыслей нам будет
как ладан!"

В нише пустой встал Омон и потряс своим посохом кости
слоновой;
Злость и презренье вились вкруг него, словно тучи
вкруг гор, застилая
Вечными снегами душу. И Генрих, исторгнув из сердца
пламенья,
Гневно хлестнул исполинских небесных коней и покинул
собранье.
В залу аббат де Сийес поднялся по дворцовым ступеням -
и сразу,
Как вслед за громом и молнией голос гневливый грядет
Иеговы,
Бледный Омона огонь претворил в сатанинское пламя
священник;
Словно отец, увещающий вздорного сына, сгубившего
ниву,
Он обратился к Престолу и древним горам,
упреждая броженье.
«Небо Отчизны, внемли гласу тех, кто взывает с холмов
и из долов,
Застланы тучами силы. Внемли поселянам,
внемли горожанам.
Грады и веси восстали, дабы уничтожить и грады,
и веси.
Пахарь при звуках рожка зарыдал, ибо в пенье небесной
фанфары -
Смерть кроткой Франции; мать свое чадо растит
для убийственной бойни.
Зрю, небеса запечатаны камнем и солнце
на страшной орбите,
Зрю загашенной луну и померкшими вечные звезды
над миром,
В коем ликуют бессчетные духи на сернистых неба обломках,
Освобожденные, черные, в темном невежестве
несокрушимы,
Обожествляя убийство, плодясь от возмездья,
дыша вожделеньем,
В зверском обличье иль в облике много страшней -
в человеческой персти,
Так до тех пор, пока утро Покоя и Мира, Зари
и Рассвета,
Мирное утро не снидет, и тучи не сгинут, и Глас
не раздастся
Всеобнимающий - и человек из пещеры у Ночи не вырвет
Члены свои затененные, оком и сердцем пространство
пронзая, -
Тщетно! Ни Солнца! Ни звезд!.. И к солдату восплачут
французские долы:
«Меч и мушкет урони, побратайся с крестьянином кротким!"
И, плача,
Снимут дворяне с Отчизны кровавую мантию зверства
и страха,
И притесненья венец, и ботфорты презренья, - и пояс
развяжут
Алый на теле Земли. И тогда из громовыя тучи
Священник,
Землю лаская, поля обнимая, касаясь наперствием плуга,
Молвит, восплакав: «Снимаю с вас, чада, проклятье
и благословляю.
Ныне ваш труд изо тьмы изошел, и над плугом нет тучи
небесной,
Ибо блуждавшие в чащах и вывшие в проклятых богом
пустынях,
Вечно безумные в рабстве и в доблести пленники
предубеждений
Ныне поют в деревнях, и смеются в полях, и гуляют
с подружкой;
Раньше дикарская, стала их страсть, светом знанья лучась,
благородной;
Молот, резец и соха, карандаш, и бумага, и звонкая
флейта
Ныне звучат невозбранно повсюду и честного пахаря
учат
И пастуха - двух спасенных от тучи военной,
чумы и разбоя,
Страхов ночных, удушения, голода, холода,
лжи и досады,
Зверю и птице ночной вечно свойственных - и отлетевших
отныне
Вихрем чумным от жилища людей. И земля на счастливой
орбите
Мирные нации просит к блаженству призвать, как их предков,
у Неба".
Вслед за священником Утро само воззовет:
«Да рассеются тучи!
Тучи, чреватые громом войны и пожаром убийств
и насилий!
Да не останется доле во Франции ни одного
ратоборца!"

Кончил - и ветер раздора по Зале пронесся, и тучи
сгустились;
Были вельможи, как горы, как горные чащи, трясомые
вихрем;
И, незаметно в шатанье дерев, в треске сучьев, рос шепот
в долине
Или же шорох - как будто срывались в траву виноградные
гроздья,
Или же голос - натруженный крик землепашца, не возглас
восторга.
Туче, чреватой огнем, уподобился Лувр, заструилась
по древним
Мраморам алая кровь; Дюк Бургундский дождался монаршего
слова:

«Видишь тот замок над рвом, что внушает Парижу опаску?
Скомандуй
Этой громаде: «Бастилия пала! Сошел замок призрачный
с места,
Тронулся в путь, через реку шагнул, отошел от Парижа
на десять
Миль. Твой черед, неприступная Южная крепость. Направься
к Версалю,
Хмуро взгляни в те сады!» И коль выполнит это она,
мы распустим
Армию нашу, что дышит войной, а коль нет -мы внушим
Ассамблее:
Армия страхов и тюрьмы мучений суть цепи стране
возроптавшей".

Словно звезда, возвещая рассвет потерпевшим
кораблекрушенье,
Молча направился горестный вестник пред Национальным
собраньем
С горестной вестью предстать. Молча слушали. Молча,
но громкие громы
Громче и громче гремели. Обломки колонн, прах времен -
так молчали.
Словно из древних руин, к ним воззвал Мирабо - громы стихли
мгновенно,
Хлопанье крыл было вкруг его крика: «Услышать хотим
Лафайета!".
Стены откликнулись эхом: «Услышать хотим Лафайета!".
И в пламя, -
Молниеносно, как пуля, что взвизгнула в знак объявления
боя, -
С места сорвавшись, «Пора!» закричал Лафайет.
И Собранье
В тучах застыло безмолвно, колчан, полный молний,
над градами жизни.
Градами жизни и ратями схватки, где дети их шли друг
на друга;
Голосовали, шепчась, - вихрь у ног, - голоса подсчитали
в молчанье,
И отказали войне, и Чума краснокрылая в небо
метнулась.

Молча пред ними стоял Лафайет, ожидая исхода их тяжбы, -
И приказали войскам отойти за черту в десять миль
от Парижа.

Старое солнце, садясь за горой, озарило лучом
Лафайета,
Но в глубочайшей тени было войско: с восточных холмов
наплывала
И простиралась над городом, армией, Лувром
гигантская туча.
Пламени светлою долей стоял он над пламени
темною долей;
Там бесновались ряды депутатов и ждали решенья солдаты,
Плача, чумной вереницей струились виденья приверженцев
веры -
Голые души, из черных аббатств вырываясь бесстыдно
на божий
Свет, где кровавая туча Вольтера, и грозные скалы
Жан-Жака
Мир затеняли, они разбивались, как волны,
о выступы войска.
Небо зарделось огнем, и земля серным дымом сокрылась
от взора,
Ибо восстал Лафайет, но в молчанье по-прежнему,
а офицеры
Бились в него, разбиваясь, как волны о Франции мысы
в годину
Битвы с Британией, крови и взора крестьянской слезы
через море.
Ибо над ним воспарял, пламенея, Вольтер, а над войском -
Жан-Жака
Белая туча плыла, и, разбужены, войнорожденные
зверства
Льнули ко грому речей, вдохновленных свободой и мыслью
о мертвых:
«Коль порешили вы в Национальном собранье войскам
удалиться,
Так и поступим. Но ждем от Собранья и Нации новых
приказов!"

Стронулось войско железное с огненным громом и грохотом
с места;
Ждали сигнальной трубы офицеры, вскочили в седло
вестовые;
Близ барабанщиков верных стояли, скорбя,
капитаны пехоты;
Подан был знак, и дорос до небес, и отправилось войско
в дорогу.
Черные всадники - тучи, чреватые громом, - и пестрой
пехоты
Двинулись толпы - при звуках трубы и фанфары, под бой
барабанный.

Топот и грохот, фанфары и трубы качнули дворцовые
стены.
Бледный и жалкий, Король восседал в окруженье испуганных
пэров,
Сердце не билось, и кровь не струилась, и тьма опечатала
веки
Черной печатью; предсмертной испариной тело и члены
покрылись;
Пэры вокруг громоздились, как мертвые горы, как мертвые
чащи,
Или как мертвые реки. Тритоны, и жабы, и змеи возились
Возле державных колен и сквозь пальцы державной ноги
подползали,
Ближе к державной гадюке, забравшейся в мантию,
дабы оттуда
С каменным взором шипеть, потрясая французские чащи;
настало
Всеотворенье Всемирного Дна и восстанье архангелов спящих;
Встал исполинский мертвец и раздул надо всеми их бледное
пламя.

Жар его сжег стены Лувра, растаяла мертвая кровь,
заструилась.
В гневе очнулся Король и дремотные пэры, узрев запустенье:
Лувр без единой души, и Париж без солдат и в глубоком
молчанье,
Ибо шум с войском пропал, и Сенат в тишине дожидался
рассвета.

Перевод В. Л. Топорова

Оригинал:

THE FRENCH REVOLUTION

BOOK THE FIRST



The dead brood over Europe: the cloud and vision descends over
cheerful France;
О cloud well appointed! Sick, sick, the Prince on his couch! wreath`d
in dim
And appalling mist; his strong hand outstretch`d, from his shoulder
down the bone,
Runs aching cold into the sceptre, too heavy for mortal grasp -
no more
To be swayed by visible hand, nor in cruelty bruise the mild flourish-
ing mountains.
Sick the mountains! and all their vineyards weep, in the eyes of the
kingly mourner;
Pale is the morning cloud in his visage. Rise, Necker! the ancient
dawn calls us
To awake from slumbers of five thousand years. I awake,
but my soul is in dreams;
From my window I see the old mountains of France, like aged men,
fading away.
Troubled, leaning on Necker, descends the King to his chamber of
council; shady mountains
In fear utter voices of thunder; the woods of France embosom
the sound;
Clouds of wisdom prophetic reply, and roll over the palace roof
heavy.
Forty men, each conversing with woes in the infinite shadows of
his soul,
Like our ancient fathers in regions of twilight, walk, gathering round
the King:
Again the loud voice of France cries to the morning; the morning
prophesies to its clouds.
For the Commons convene in the Hall of the Nation. France shakes!
And the heavens of France
Perplex`d vibrate round each careful countenance! Darkness of old
times around them
Utters loud despair, shadowing Paris; her grey towers groan, and the
Bastille trembles.
In its terrible towers the Governor stood, in dark fogs list`ning
the horror;
A thousand his soldiers, old veterans of France, breathing red clouds
of power and dominion.
Sudden seiz`d with howlings, despair, and black night, he stalk`d like
a lion from tower
To tower; his howlings were heard in the Louvre; from court to
court restless he dragg`d
His strong limbs; from court to courf curs`d the fierce torment
unquell`d,
Howling and giving the dark command; in his soul stood the purple
plague,
Tugging his iron manacles, and piercing thro` the seven towers dark
and sickly,
Panting over the prisoners like a wolf gorg`d. And the den nam`d
Horror held a man
Chain`d hand and foot; round his neck an iron band, bound to the
impregnable wall;
In his soul was the serpent coil`d round in his heart, hid from the
light, as in a cleft rock:
And the man was confin`d for a writing prophetic. In the tower nam`d
Darkness was a man
Pinion`d down to the stone floor, his strong bones scarce cover`d
with sinews; the iron rings
Were forg`d smaller as the flesh decay`d: a mask of iron on his face
hid the lineaments
Of ancient Kings, and the frown of the eternal lion was hid from the
oppressed earth.
In the tower named Bloody, a skeleton yellow remained in its chains
on its couch
Of stone, once a man who refus`d to sign papers of abhorrence;
the eternal worm
Crept in the skeleton. In the den nam`d Religion, a loathsome sick
woman bound down
To a bed of straw; the seven diseases of earth, like birds of prey,
stood on the couch
And fed on the body: she refus`d to be whore to the Minister, and
with a knife smote him.
In the tower nam`d Order, an old man, whose white beard cover`d
the stone floor like weeds
On margin of the sea, shrivell`d up by heat of day and cold of night;
his den was short
And narrow as a grave dug for a child, with spiders` webs wove,
and with slime
Of ancient horrors cover`d, for snakes and scorpions are his
companions; harmless they breathe
His sorrowful breath: he, by conscience urg`d, in the city of Paris
rais`d a pulpit,
And taught wonders to darken`d souls. In the den nam`d Destiny
a strong man sat,
His feet and hands cut off, and his eyes blinded; round his middle a
chain and a band
Fasten`d into the wall; fancy gave him to see an image of despair
in his den,
Eternally rushing round, like a man on his hands and knees, day
and night without rest:
He was friend to the favourite. In the seventh tower, nam`d the tower
of God, was a man
Mad, with chains loose, which he dragg`d up and down; fed with
hopes year by year, he pined
For liberty. - Vain hopes! his reason decay`d, and the world of
attraction in his bosom
Centred, and the rushing of chaos overwhelm`d his dark soul: he
was confin`d
For a letter of advice to a King, and his ravings in winds are heard
over Versailles.

But the dens shook and trembled: the prisoners look up and assay
to shout; they listen,
Then laugh in the dismal den, then are silent; and a light walks
round the dark towers.
For the Commons convene in the Hall of the Nation; like spirits of
fire in the beautiful
Porches of the Sun, to plant beauty in the desert craving abyss,
they gleam
On the anxious city: all children new-born first behold them, tears
are fled,
And they nestle in earth-breathing bosoms. So the city of Paris, their
wives and children,
Look up to the morning Senate, and visions of sorrow leave pensive
streets.

But heavy-brow`d jealousies lour o`er the Louvre; and terrors of
ancient Kings
Descend from the gloom and wander thro` the palace, and weep
round the King and his Nobles;
While loud thunders roll, troubling the dead. Kings are sick
throughout all the earth!
The voice ceas`d: the Nation sat; and the triple forg`d fetters of
times were unloos`d.
The voice ceas`d: the Nation sat; but ancient darkness and trembling
wander thro` the palace.

As in day of havoc and routed battle, among thick shades of
discontent,
On the soul-skirting mountains of sorrow cold waving, the Nobles
fold round the King;
Each stern visage lock`d up as with strong bands of iron, each strong
limb bound down as with marble,
In flames of red wrath burning, bound in astonishment a quarter
of an hour.

Then the King glow`d: his Nobles fold round, like the sun of old
time quench`d in clouds;
In their darkness the King stood; his heart flam`d, and utter`d a
with`ring heat, and these words burst forth:

`The nerves of five thousand years` ancestry tremble, shaking the
heavens of France;
Throbs of anguish beat on brazen war foreheads; they descend and
look into their graves.
I see thro` darkness, thro` clouds rolling round me, the spirits of
ancient Kings
Shivering over their bleached bones; round them their counsellors
look up from the dust,
Crying: «Hide from the living! Our bonds and our prisoners shout
in the open field.
Hide in the nether earth! Hide in the bones! Sit obscured in the
hollow scull!`
Our flesh is corrupted, and we wear away. We are not numbered
among the living. Let us hide
In stones, among roots of trees. The prisoners have burst their
dens.
Let us hide! let us hide in the dust! and plague and wrath and tempest
shall cease."

He ceas`d, silent pond`ring; his brows folded heavy, his forehead
was in affliction.
Like the central fire from the window he saw his vast armies spread
over the hills,
Breathing red fires from man to man, and from horse to horse: then
his bosom
Expanded like starry heaven; he sat down: his Nobles took their
ancient seats.

Then the ancientest Peer, Duke of Burgundy, rose from the Monarch`s
right hand, red as wines
From his mountains; an odour of war, like a ripe vineyard, rose
from his garments,
And the chamber became as a clouded sky; o`er the Council he
stretch`d his red limbs
Cloth`d in flames of crimson; as a ripe vineyard stretches over.
sheaves of corn,
The fierce Duke hung over the Council; around him crowd, weeping
in his burning robe,
A bright cloud of infant souls: his words fall like purple autumn
on the sheaves:


`Shall this marble-built heaven become a clay cottage, this earth an
oak stool, and these mowers
From the Atlantic mountains mow down all this great starry harvest
of six thousand years?
And shall Necker, the hind of Geneva, stretch out his crook`d sickle
o`er fertile France,
Till our purple and crimson is faded to russet, and the kingdoms of
earth bound in sheaves,
And the ancient forests of chivalry hewn, and the joys of the combat
burnt for fuel;
Till the power and dominion is rent from the pole, sword and sceptre
from sun and moon,
The law and gospel from fire and air, and eternal reason and
science
From the deep and the solid, and man lay his faded head down
on the rock
Of eternity, where the eternal lion and eagle remain to devour?
This to prevent, urg`d by cries in day, and prophetic dreams
hovering in night,
To enrich the lean earth that craves, furrow`d with ploughs, whose
seed is departing from her,
Thy Nobles have gather`d thy starry hosts round this
rebellious city,
To rouse up the ancient forests of Europe, with clarions of
cloud-breathing war,
To hear the horse neigh to the drum and trumpet, and the trumpet
and war shout reply.
Stretch the hand that beckons the eagles of heaven: they cry over
Paris, and wait
Till Fayette point his finger to Versailles-the eagles of heaven must
have their prey!`

He ceas`d, and burn`d silent: red clouds roll round Necker; a
weeping is heard o`er the palace.
Like a dark cloud Necker paus`d, and like thunder on the just man`s
burial day he paus`d.
Silent sit the winds, silent the meadows; while the husbandman and
woman of weakness
And bright children look after him into the grave, and water his
clay with love,
Then turn towards pensive fields: so Necker paus`d, and his visage
was cover`d with clouds.

The King lean`d on his mountains; then lifted his head and look`d
on his armies, that shone
Thro` heaven, tinging morning with beams of blood; then turning to
Burgundy, troubled: -
`Burgundy, thou wast born a lion! My soul is o`ergrown with
distress
For the Nobles of France, and dark mists roll round me and blot
the writing of God
Written in my bosom. Necker rise! leave the kingdom, thy life is
surrounded with snares.
We have call`d an Assembly, but not to destroy; we have given gifts,
not to the weak;
I hear rushing of muskets and bright`ning of swords; and visages,
redd`ning with war,
Frowning and looking up from brooding villages and every dark`ning
city.
Ancient wonders frown over the kingdom, and cries of women and
babes are heard,
And tempests of doubt roll around me, and fierce sorrows, because
of the Nobles of France.
Depart! answer not! for the tempest must fall, as in years that are
passed away.`

Dropping a tear the old man his place left, and when he was
gone out
He set his face toward Geneva to flee; and the women and children
of the city
Kneel`d round him and kissed his garments and wept: he stood a
short space in the street,
Then fled; and the whole city knew he was fled to Geneva, and
the Senate heard it.
But the Nobles burn`d wrathful at Necker`s departure, and wreath`d
their clouds and waters
In dismal volumes; as, risen from beneath, the Archbishop of Paris
arose
In the rushing of scales, and hissing of flames, and rolling of
sulphurous smoke: -

`Hearken, Monarch of France, to the terrors of heaven, and let thy
soul drink of my counsel!
Sleeping at midnight in my golden tower, the repose of the labours
of men
Wav`d its solemn cloud over my head. I awoke; a cold hand passed
over my limbs, and behold!
An aged form, white as snow, hov`ring in mist, weeping in the
uncertain light.
Dim the form almost faded, tears fell down the shady cheeks: at
his feet many cloth`d
In white robes, strewn in air censers and harps, silent they lay
prostrated;
Beneath, in the awful void, myriads descending and weeping thro`
dismal winds;
Endless the shady train shiv`ring desdended, from the gloom where
the aged form wept.
At length, trembling, the vision sighing, in a low voice like the
voice of the grasshopper, whisper`d:
«My groaning is heard in the abbeys, and God, so long worshipp`d,
departs as a lamp
Without oil; for a curse is heard hoarse thro` the land, from a
godless race
Descending to beasts; they look downward, and labour, and forget
my holy law;
The sound of prayer fails from lips of flesh, and the holy hymn
from thicken`d tongues;
For the bars of Chaos are burst; her millions prepare their fiery
way
Thro` the orbed abode of the holy dead, to root up and pull down
and remove,
And Nobles and Clergy shall fail from before me, and my cloud and
vision be no more;
The mitre become black, the crown vanish, and the sceptre and
ivory staff
Of the ruler wither among bones of death; they shall consume from
the thistly field,
And the sound of the bell, and voice of the sabbath, and singing of
the holy choir
Is turn`d into songs of the harlot in day, and cries of the virgin in
night.
They shall drop at the plough and faint at the harrow, unredeem`d,
unconfess`d, unpardon`d;
The priest rot in his surplice by the lawless lover, the holy beside the
accursed,
The King, frowning in purple, beside the grey ploughman, and their
worms embrace together."
The voice ceas`d: a groan shook my chamber. I slept, for the cloud
of repose returned;
But morning dawn`d heavy upon me. I rose to bring my Prince
heaven-utter`d counsel.
Hear my counsel, О King! and send forth thy Generals; the command
of Heaven is upon thee!
Then do thou command, О King! to shut up this Assembly in their
final home;
Let thy soldiers possess this city of rebels, that threaten to bathe
their feet
In the blood of Nobility, trampling the heart and the head; let the
Bastille devour
These rebellious seditious; seal them up, О Anointed! in everlasting
chains.`
He sat down: a damp cold pervaded the Nobles, and monsters of
worlds unknown
Swam round them, watching to be delivered-when Aumont, whose
chaos-born soul
Eternally wand`ring, a comet and swift-falling fire, pale enter`d the
chamber.
Before the red Council he stood, like a man that returns from hollow
graves: -

`Awe-surrounded, alone thro` the army, a fear and a with`ring blight
blown by the north,
The Abbe de Sieyes from the Nation`s Assembly, О Princes and
Generals of France,
Unquestioned, unhindered! Awe-struck are the soldiers; a dark
shadowy man in the form
Of King Henry the Fourth walks before him in fires; the captains
like men bound in chains
Stood still as he pass`d: he is come to the Louvre, О King, with a
message to thee!
The strong soldiers tremble, the horses their manes bow, and the
guards of thy palace are fled!`

Uprose awful in his majestic beams Bourbon`s strong Duke; his
proud sword, from his thigh
Drawn, he threw on the earth: the Duke of Bretagne and the Earl
of Bourgogne
Rose inflam`d, to and fro in the chamber,` like thunder-clouds ready
to burst.

`What damp all our fires, О spectre of Henry!` said Bourbon, `and
rend the flames
From the head of our King? Rise, Monarch of France! command me,
and I will lead
This army of superstition at large, that the ardour of noble souls,
quenchless,
May yet burn in France, nor our shoulders be plough`d with the
furrows of poverty.`

Then Orleans, generous as mountains, arose and unfolded his robe,
and put forth
His benevolent hand, looking on the Archbishops, who changed as
pale as lead,
Would have risen but could not: his voice issued harsh grating;
instead of words harsh hissings
Shook the chamber; he ceas`d abash`d. Then Orleans spoke; all was
silent.
He breath`d on them, and said: `O Princes of fire, whose flames are
for growth, not consuming,
Fear not dreams, fear not visions, nor be you dismay`d with sorrows
which flee at the morning!
Can the fires of Nobility ever be quench`d, or the stars by a
stormy night?
Is the body diseas`d when the members are healthful? can the man
be bound in sorrow
Whose ev`ry function is fill`d with its fiery desire? can the soul,
whose brain and heart
Cast their rivers in equal tides thro` the great Paradise, languish
because the feet,
Hands, head, bosom, and parts of love follow their high
breathing joy?
And can Nobles be bound when the people are free, or God weep
when his children are happy?
Have you never seen Fayette`s forehead, or Mirabeau`s eyes, or the
shoulders of Target,
Or Bailly the strong foot of France, or Clermont the terrible voice,
and your robes
Still retain their own crimson?- Mine never yet faded, for fire
delights in its form!
But go, merciless man, enter into the infinite labyrinth of another`s
brain
Ere thou measure the circle that he shall run. Go, thou cold recluse,
into the fires
Of another`s high flaming rich bosom, and return unconsum`d, and
write laws.
If thou canst not do this, doubt thy theories, learn to consider all
men as thy equals,
Thy brethren, and not as thy foot or thy hand, unless thou first
fearest to hurt them.`

The Monarch stood up; the strong Duke his sword to its golden
scabbard return`d;
The Nobles sat round like clouds on the mountains, when the storm
is passing away: -
`Let the Nation`s Ambassador come among Nobles, like incense of
the valley!`
Aumont went out and stood in the hollow porch, his ivory wand
in his hand;
A cold orb of disdain revolv`d round him, and covered his soul
with snows eternal.
Great Henry`s soul shuddered, a whirlwind and fire tore furious
from his angry bosom;
He indignant departed on horses of heav`n. Then the Abbe de
Sieyes rais`d his feet
On the steps of the Louvre; like a voice of God following a storm,
the Abbe follow`d
The pale fires of Aumont into the chamber; as a father that bows
to his son,
Whose rich fields inheriting spread their old glory, so the voice
of the people bowed
Before the ancient seat of the kingdom and mountains to be
renewed.

`Hear, О heavens of France! the voice of the people, arising from
valley and hill,
O`erclouded with power. Hear the voice of valleys, the voice of
meek cities,
Mourning oppressed on village and field, till the village and field
is a waste.
For the husbandman weeps at blights of the fife, and blasting of
trumpets consume
The souls of mild France; the pale mother nourishes her child to
the deadly slaughter.
When the heavens were seal`d with a stone, and the terrible sun
clos`d in an orb, and the moon
Rent from the nations, and each star appointed for watchers of
night,
The millions of spirits immortal were bound in the rains of sulphur
heaven
To wander enslav`d; black, depress`d in dark ignorance, kept in
awe with the whip
To worship terrors, bread from the blood of revenge and breath
of desire
In bestial forms, or more terrible men; till the dawn of our peaceful
morning,
Till dawn, till morning, till the breaking of clouds, and swelling of
winds, and the universal voice;
Till man raise his darken`d limbs out of the caves of night. His
eyes and his heart
Expand-Where is Space? where, О Sun, is thy dwelling? where
thy tent, О faint slumb`rous Moon?
Then the valleys of France shall cry to the soldier: «Throw down
thy sword and musket,
And run and embrace the meek peasant.» Her Nobles shall hear
and shall weep, and put off
The red robe of terror, the crown of oppression, the shoes of
contempt, and unbuckle
The girdle of war from the desolate earth. Then the Priest in
his thund`rous cloud
Shall weep, bending to earth, embracing the valleys, and putting
his hand to the plough,
Shall say: «No more I curse thee; but now I will bless thee:
no more in deadly black
Devour thy labour; nor lift up a cloud in thy heavens,
О laborious plough;
That the wild raging millions, that wander in forests, and howl
in law-blasted wastes,
Strength madden`d with slavery, honesty bound in the dens
of superstition,
May sing in the village, and shout in the harvest, and woo
in pleasant gardens
Their once savage loves, now beaming with knowledge, with gentle
awe adorned;
And the saw, and the hammer, the chisel, the pencil, the pen,
and the instruments
Of heavenly song sound in the wilds once forbidden, to teach
the laborious ploughman
And shepherd, deliver`d from clouds of war, from pestilence,
from night-fear, from murder,
From filling, from stifling, from hunger, from cold,
from slander, discontent and sloth,
That walk in beasts and birds of night, driven back by the sandy
desert,
Like pestilent fogs round cities of men; and the happy earth sing
in its course,
The mild peaceable nations be opened to heav`n, and men walk
with their fathers in bliss."
Then hear the first voice of the morning: «Depart, О clouds
of night, and no more
Return; be withdrawn cloudy war, troops of warriors depart,
nor around our peaceable city
Breathe fires; but ten miles from Paris let all be peace,
nor a soldier be seen!"`

He ended: the wind of contention arose, and the clouds cast their
shadows; the Princes
Like the mountains of France, whose aged trees utter an awful
voice, and their branches
Are shatter`d; till gradual a murmur is heard descending into
the valley,
Like a voice in the vineyards of Burgundy when grapes are shaken
on grass,
Like the low voice of the labouring man, instead of the shout
of joy;
And the palace appear`d like a cloud driven abroad; blood ran down
the ancient pillars.
Thro` the cloud a deep thunder, the Duke of Burgundy, delivers
the King`s command: -

`Seest thou yonder dark castle, that moated around, keeps this
city of Paris in awe?
Go, command yonder tower, saying: «Bastille, depart! and take
thy shadowy course;
Overstep the dark river, thou terrible tower, and get thee up
into the country ten miles.
And thou black southern prison, move along the dusky road to
Versailles; there
Frown on the gardens» - and, if it obey and depart, then the
King will disband
This war-breathing army; but, if it refuse, let the Nation`s
Assembly thence learn
That this army of terrors, that prison of horrors, are the bands
of the murmuring kingdom.`

Like the morning star arising above the black waves, when
a shipwreck`d soul sighs for morning,
Thro` the ranks, silent, walk`d the Ambassador back to the Nation`s
Assembly, and told
The unwelcome message. Silent they heard; then a thunder roll`d
round loud and louder;
Like pillars of ancient halls and ruins of times remote,
they sat.
Like a voice from the dim pillars Mirabeau rose; the thunders
subsided away;
A rushing of wings around him was heard as he brighten`d,
and cried out aloud:
`Where is the General of the Nation?` The walls re-echo`d:
`Where is the General of the Nation?`

Sudden as the bullet wrapp`d in his fire, when brazen cannons
rage in the field,
Fayette sprung from his seat saying `Ready!` Then bowing like
clouds, man toward man, the Assembly
Like a Council of Ardours seated in clouds, bending over
the cities of men,
And over the armies of strife, where their children are
marshall`d together to battle,
They murmuring divide; while the wind sleeps beneath,
and the numbers are counted in silence,
While they vote the removal of War, and the pestilence weighs
his red wings in the sky.

So Fayette stood silent among the Assembly, and the votes were
given, and the numbers numb`red;
And the vote was that Fayette should order the army to remove
ten miles from Paris.

The aged Sun rises appall`d from dark mountains, and gleams
a dusky beam
On Fayette; but on the whole army a shadow, for a cloud
on the eastern hills
Hover`d, and stretch`d across the city, and across the army,
and across the Louvre.
Like a flame of fire he stood before dark ranks, and before
expecting captains:
On pestilent vapours around him flow frequent spectres
of religious men, weeping
In winds; driven out of the abbeys, their naked souls shiver
in keen open air;
Driven out by the fiery cloud of Voltaire, and thund`rous rocks
of Rousseau,
They dash like foam against the ridges of the army, uttering
a faint feeble cry.

Gleams of fire streak the heavens, and of sulphur the earth,
from Fayette as he lifted his hand;
But silent he stood, till all the officers rush round him like
waves
Round the shore of France, in day of the British flag, when
heavy cannons
Affright the coasts, and the peasant looks over the sea
and wipes a tear:
Over his head the soul of Voltaire shone fiery; and over the army
Rousseau his white cloud
Unfolded, on souls of war, living terrors, silent list`ning
toward Fayette.
His voice loud inspir`d by liberty, and by spirits of the dead,
thus thunder`d: -

`The Nation`s Assembly command that the Army remove ten miles
from Paris;
Nor a soldier be seen in road or in field, till the Nation
command return.`

Rushing along iron ranks glittering, the officers each to his
station
Depart, and the stern captain strokes his proud steed, and
in front of his solid ranks
Waits the sound of trumpet; captains of foot stand each by his
cloudy drum:
Then the drum beats, and the steely ranks move, and trumpets
rejoice in the sky.
Dark cavalry, like clouds fraught with thunder, ascend on the
hills, and bright infantry, rank
Behind rank, to the soul-shaking drum and shrill fife, along
the roads glitter like fire.

The noise of trampling, the wind of trumpets, smote the Palace
walls with a blast.
Pale and cold sat the King in midst of his Peers, and his noble
heart sunk, and his pulses
Suspended their motion; a darkness crept over his eyelids,
and chill cold sweat
Sat round his brows faded in faint death; his Peers pale like
mountains of the dead,
Cover`d with dews of night, groaning, shaking forests and floods.
The cold newt,
And snake, and damp toad on the kingly foot crawl, or croak
on the awful knee,
Shedding their slime; in folds of the robe the crown`d adder
builds and hisses
From stony brows: shaken the forests of France, sick the kings
of the nations,
And the bottoms of the world were open`d, and the graves
of archangels unseal`d:
The enormous dead lift up their pale fires and look over
the rocky cliffs.

A faint heat from their fires reviv`d the cold Louvre; the frozen
blood reflow`d.
Awful uprose the King; him the Peers foliow`d; they saw
the courts of the Palace
Forsaken, and Paris without a soldier, silent. For the noise
was gone up
And follow`d the army; and the Senate in peace sat beneath
morning`s beam.

END OF THE FIRST BOOK.

Rambler's Top100 Союз образовательных сайтов